English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Отрывок из романа "Первая любовь королевы"

Если гостиница, где проживали Говарды, и все прочие постоялые дворы с наступлением ночи погрузились во тьму, то в замке веселье не смолкало до самого рассвета. В одном из залов пир затянулся далеко за полночь, в другом устраивались танцы – то чинные, размеренные, торжественные бас-дансы, то церемонно-игривые куранты и гальярды. Йорки, Невиллы, Бьючемы веселились на славу. А почему бы и нет? Они имели на то причину.

Их глава, их вождь был первым человеком в Англии и звался теперь лордом-протектором королевства. Королева-француженка была урезана в правах и ни во что не вмешивалась, следила только за своим безумным супругом и растила сына-младенца, и до нее никому не было дела. Герцог Солсбери, чистокровный Невилл, стал лордом-канцлером Англии, а вместе с ним возвысился и весь его род. Так кто посмел бы сказать, что у йоркистов нет причин для веселья? Даже мир с Францией вот-вот должен был быть подписан, еще немного – и призрак войны будет вконец уничтожен. Глупец тот, кто не празднует восстановление мира!

Сам герцог Йорк, положим, миром был не так-то уж и доволен. Как человек памятливый, он не забыл, что, когда боролся за власть, обещал англичанам победу над Францией, а вместо этого подарил мир, иными словами – нарушил слово и обманул многих рыцарей. Но, что ни говори, а это были мелочи. В конце концов, йоркисты были вполне удовлетворены тем, что уже получили, и продолжение войны казалось совершенно ненужным. Зачем столько хлопот и риска, если здесь, на родине, открылась прямая дорога к блеску и благам? Что же касается военного пыла самого герцога, то его честолюбивые мечты полководца некоторым образом осуществлялись во время турниров – вроде тех, что ожидались в Бедфорде на Масленицу.

…Столы для герцогского семейства были устроены на дощатом возвышении и покрыты дорогим изумрудным бархатом. Золотая окантовка скатертей спускалась до сверкающего, выложенного дельфтскими изразцами пола. Сияли свечи и дорогая посуда. В пространстве между столами придворные танцовщики герцога Йорка представляли мореску*. Звучали тамбурины. За столами разговаривали, ели, пили, но мало кто смотрел на ужимки танцующих фигляров. Из соседнего зала доносился голос оружейного короля и клятвы рыцарей «не разить противника в живот или ниже пояса».

Поскольку час был поздний, гостей начинала одолевать сонливость, а те, что были повыносливее, под воздействием вина становились развязными. Опьянение освобождало от условностей и дам, и рыцарей, повсюду образовывались парочки, евшие из одного блюда и пившие из одного кубка, перемежая глотки с поцелуями. Раздавались взрывы громкого смеха и неблагопристойные возгласы – словом, атмосфера в зал старинного замка все больше отдалялась от правил этикета.

Герцог Йорк на пиршестве не присутствовал, и во главе стола с видом величественным и горделивым восседала его супруга – красивая, как никогда, и словно помолодевшая. После рождения одиннадцатого ребенка леди Сесилия, по-видимому, утратила способность к зачатию и больше не беременела. За это ее никто не мог упрекнуть, ибо свой долг супруги она и без того выполнила с лихвой, а теперь наступила пора и для герцогини наслаждаться свободой и всеми преимуществами собственного высокого положения. Именно этим она и занималась последние два года, не пропуская ни одного празднества, подбирая наряды один изысканнее другого, хорошея с каждым днем и привлекая все взоры.

Многие даже говорили, что она – достойная замена Маргарите Анжуйской, когда-то блиставшей столь ярко, а теперь прозябавшей на задворках королевства. Нынче уже герцогиня Йоркская, купаясь в лучах славы супруга, везде выступала на первый план. Светлокожая, царственная, с волосами благородного оттенка красного дерева, с зелеными глазами под своенравными невилловскими дугами бровей, в богатом платье, с едва заметной улыбкой на устах, она была чудо как хороша – ни дать ни взять Белая Роза, украшение всего дома Йорков.

Но, если сравнение с розой и было справедливым, то чего-то все же Сесилии не хватало, чтобы сравниться с королевой Маргаритой. В француженке, кроме красоты, всегда была какая-то страсть, несгибаемость, увлеченность, кипение южной крови чувствовалось под невозмутимым королевским обликом, тогда как герцогиня была словно изваяна из льда. В зеленых глазах Сесилии, не уступавших синим глазам королевы, читалась тем не менее пустота, а холодное равнодушие натуры гасило в них всякий блеск. От лица, бледного и красивого, веяло холодом, и даже в том, как горделиво она поворачивала голову, улыбалась, пила из кубка, сквозила ледяная сдержанность.

Ее окружали три сына и дочь Бриджет. Последняя совсем недавно была обручена  с юным герцогом Сеффолком, и ее жених с несколько кислым видом сидел неподалеку**. Сыновья, Эдмунд и Джордж, были уже похожи скорее на юношей, чем на детей. Слегка пьяные, веселые, впервые, может быть, почувствовавшие себя взрослыми, они взахлеб обсуждали успехи старшего брата Эдуарда, который незадолго до Масленицы был посвящен в рыцари и должен был принять участие в предстоящем турнире. Эта тема очень волновала юных Плантагенетов: Эдуард первым из братьев стал рыцарем, им же предстояло еще только пройти через все это.

Еще один их брат, хромой Ричард, был на несколько лет их младше, -- ему исполнилось только десять, но этот маленький калека со смуглым лицом и прямыми черными волосами был сообразителен не по летам, поэтому говорил со старшими почти на равных. Он был худ и невысок, но, странное дело, не казался слабым. Темные глаза самого младшего из Плантагенетов привлекали внимание жгучим блеском, что порой был заметен в них, а чаще прятался под ресницами, -- так вспыхивает язык пламени среди древесного угля.

-- Нэд* показал себя настоящим молодцом, -- слышался голос пятнадцатилетнего Эдмунда. – Я и не думал, что он так ловко увернется от удара молодого Невилла! Святой Боже, да до сих пор никто бы не сказал, что Нэд может так управляться с палицей! Вы видели, как он молотил по шлему Тома? Мне казалось, я умру со смеха, а шлем стал похож на лепешку – ни дать ни взять масленичный блин!

Джордж, который был на год младше Эдмунда, не мог молча выслушивать все эти дифирамбы в адрес Эдуарда и произнес, кривя рот:

-- Это все потому, что Уорвик его обучает. Еще бы – он ни с кем так не цацкается, только с Нэдом! Не припомню, чтобы кто-то был у него в такой же чести, как Нэд, -- он его даже зажигать фитиль у кулеврины* учит, хотя для этого любой лучник сгодится… А Том Невилл был, между прочим, не такой уж страшный противник. Нэд выше и сильнее Тома, так чего уж тут удивляться.

Слуги, бесшумно передвигаясь, как раз разносили новые блюда – шла третья их перемена, и на стол выставлялись пироги, сладкие вафли, разноцветные желе, вина и французские клареты. Эдмунд, выглядывая из-за спины лакея и пытаясь испепелить Джорджа взглядом, запальчиво выкрикнул:

-- Ты бы уж получше скрывал свою зависть, Джорджи. Дело не в том, что Нэд сильнее. Да и Уорвик не стал бы обучать Нэда лучше, чем своего собственного младшего брата**. Все дело в том, что ты завидуешь всем и каждому, как какой-нибудь лакей, и у тебя даже рот кривится от зависти. Сам-то ты ни на что не годен, и хочешь, чтобы все были такими!

Эдмунд, сильный, высокий подросток, весь пылал от гнева. Краска залила его лицо, он нервным быстрым движением отбросил назад черные волосы и по-детски закусил губу, поглядывая то на Джорджа, то на мать. Джорджа другие братья не любили – сначала просто за то, что леди Сесилия лишь ради него изменяла своей обычной холодности, он был ее любимчиком, светом в окошке, а потом и за то, что Джордж обладал весьма скверным нравом. В полной мере это еще не проявилось, но уже сейчас было видно, что Джордж, слабовольный, мнительный, завистливый, не обладая никакими особыми талантами, очень любит, чтобы перед ним, фигурально говоря, все склоняли голову, так, как делала это матушка. Так что сейчас, оскорбляя Джорджа, Эдмунд желал не столько уязвить его самого, сколько сделать больно матери. Сделать ей больно и хотя бы таким образом обратить на себя ее внимание.

Усмехаясь, Эдмунд презрительно добавил:

-- Леди Филдинг, между прочим, была в восторге от Нэда. Так что, дорогой Джорджи, можешь больше не смотреть в ее сторону – дамы, как говорят, любят победителей, а не каких-нибудь мальчишек.

Молодая красивая дама, леди Алисия Филдинг, была родственницей герцога Сеффолка и приехала в Бедфорд вместе с ним. Едва это случилось, все трое братьев Йорков – Эдуард, Эдмунд и Джордж – обратили на нее восхищенные взоры. Мальчики взрослели, их уже волновала женская красота. Леди Филдинг нравилась им всем, однако по молчаливому согласию было решено уступить дорогу Эдуарду, как самому старшему, тем более, что и сама прекрасная Алисия к нему благоволила. На четырнадцатилетнего Джорджа она вообще не обращала внимания, и это обстоятельство было для него почти невыносимо. Эдмунд знал, что делает, когда заговорил о леди Филдинг. Самолюбие Джорджа было жестоко задето, кровь бросилась ему в лицо, и герцогиня Сесилия, доселе не принимавшая участия в беседе, сразу почувствовала неладное.

Обратив холодный взор на Эдмунда, она произнесла:

-- Быть может, довольно уже говорить о подвигах Эдуарда? Все отдали ему должное. Так сколько же можно твердить об одном и том же, сын мой?

Эдмунд недовольно качнул головой:

-- Видимо, не все, матушка. Да и о чем говорить? Ведь не о Джордже, не так ли? Он ничего заметного не совершил.

-- Оставь в покое Джорджа, Эдмунд!

-- Как угодно, матушка. Я могу поговорить и о другом. О Ричарде, например. Он тоже малый не промах и тоже отличился. Разве не так?

Бриджет, услышав эти слова, заулыбалась:

-- О да! Дикон был великолепен! И главное, никто такого не ждал! Матушка, как жаль, что вы этого не видели!

Два дня назад во время охоты сокол, взлетевший с руки герцога Йорка и опьяневший от свободы, взмыл высоко в небо, не слушаясь приказаний и не заботясь о цапле, которую ему, согласно выучке, надлежало загнать и заклевать. Герцогская свита с удивлением следила за полетом: сокол то скрывался в заоблачных далях, то снова падал вниз. Наконец, когда в очередной раз птица стала видна и стремительно, как стриж, пронеслась над самыми верхушками деревьев, прозвучал голос герцога: «Кто подстрелит этого мятежника, джентльмены? Награда – герцогский перстень!».

Расстояние было велико, да и солнце, как на грех, стояло в зените, однако десятки арбалетов одновременно были подняты и нацелены. Зазвенели пружины, свистнув, полетели стрелы, а мгновение спустя все, затаив дыхание, наблюдали, как сокол теряет высоту. Он упал на землю где-то в зарослях, собаки его отыскали, а позже выяснилось, что птица пробита стрелой, выпущенной из арбалета… хромого Дика, младшего сына протектора. Все ахнули.

Йорк от удивления даже забыл о том, что досадно все-таки потерять обученную птицу… Потрясенный, герцог сгреб сына в охапку, расцеловал, поднял на вытянутых руках вверх, будто похваляясь, а когда вручал перстень, с гордостью произнес: «Видит Бог, я стараюсь быть добрым христианином. Однако как же мне жаль будет отдавать такого дьяволенка святым отцам! Клянусь святым Катбертом, никто еще не оценил моего Дика по достоинству!».

Герцогу вторили люди из свиты: «Кто мог бы ожидать? Ведь мальчишку никто не учил!». Взъерошенный Ричард, освободившись от объятий отца, раскрасневшийся, произнес, отряхиваясь: «Меня учил сержант Дайтон, милорд! А к святым отцам я никогда не пойду, потому что буду рыцарем, таким же, как и все!».

«Черт возьми, вот это верно, сынок! – восхитился в ответ герцог, потирая от удовольствия бороду. – Над этим стоит подумать!»…

Таким образом, десятилетний Дик Плантагенет тоже стал героем дня. Ему удалось всех удивить, а многие оценили так же и сдержанность маленького калеки, не болтавшего прежде времени о своих успехах и доказавшего свою ловкость в деле. Все это было так. Однако невозможно было уязвить леди Сесилию сильнее, чем напоминанием об успехах Дика, того самого ребенка, которого она мало того что не любила – вообще брезгливо избегала по каким-то непонятным для других причинам.

Бледность разлилась по ее лицу, а Эдмунд, будто входя во вкус, продолжал:

-- Да, матушка, жаль, что вы этого не видели! Отец был очень доволен. Если Дик умудрился овладеть арбалетом, то и за луком дело не станет. И на лошади он неплохо для своих лет держится, так что, может быть, обгонит и Джорджа. – Эдмунд повернулся к младшему брату: -- Тебя никто по-настоящему еще не знает, да, Дикон? Черт возьми, я так рад! Плантагенеты не должны были епископами!

-- Здоровые Плантагенеты, -- вставил Джордж, выведенный из себя. – А не увечные!

На миг воцарилась тишина. Бриджет, побледнев, протянула руку, желая одернуть брата, но Джордж, не помня себя, едко бросил:

-- Ума не приложу, чем тут так восхищаться. Любой из нас может натянуть арбалет. Вот если б увечный Дик вдруг перестал хромать и выучился бы танцевать куранту, то это было бы чудо. – Джордж засмеялся: -- Хромой всегда останется хромым. Калеки не бывают рыцарями, как бы ни старались. А когда стараются, это просто смешно… -- Он повернулся к младшему брату: -- Что, Дик? Может, я не прав? Может, ты действительно выучишься плясать? Или, может быть, хотя бы ровно ходить, как все прочие люди?

Что-то невыносимо отвратительное было в этом кривлянии Джорджа, в насмешках над Ричардом. И Эдмунду, и Бриджет стало гадко. У сестры даже румянец стыда разлился по лицу, а Эдмунд в ярости приподнялся, готовый, как видно, силой заткнуть Джорджу рот. Однак только леди Сесилия сидела невозмутимо, кончиками пальцем комкая тонкую салфетку. Едва уловимая улыбка скользнула по ее губам – на этот раз Джордж не только отомстил за себя, но и выразил ее мысли. Она всегда с отвращением относилась к потугам младшего сына стать таким же, как все.

В тот же миг Ричард, побледневший, с искривленным лицом и сузившимися темными глазами, сделал неуловимый жест и выплеснул остатки питья из своего кубка в лицо Джорджу.

Испуганный вздох Бриджет был заглушен проклятием, сорвавшимся с губ любимого сына герцогини. Джордж вскочил – долговязый, с яростью в серо-зеленых глазах, с прыгающими губами:

-- Да я придушу тебя, хромой щенок!

Он схватился за свой кубок, намереваясь сделать то же самое, что только что проделали с ним. Ричард уже ринулся было в сторону, чтобы уклониться от нападения, и в этот миг Эдмунд с силой дернул Джорджа за руку, принуждая сесть. И удержал-таки, в бешенстве проговорив:

-- Если ты тронешь Дикона хоть пальцем, Джорджи, тебе, клянусь Богом, будет потом так худо, что даже матушкина защита тебя не спасет. Мы с Эдуардом переломаем тебе все ребра!

Лицо у леди Сесилии пошло пятнами:

-- Непочтительный, дерзкий мальчишка! Что ты себе позволяешь, Эдмунд?

-- По мне, так Джорджу надо бы не эль выплеснуть в лицо, а помои из кухонного ведра!

Герцогиня властно и холодно произнесла, пресекая свару:

-- Мне до смерти надоели эти твои склоки, Эдмунд.

Потом, помолчав мгновение, добавила:

-- Слова Джорджа, может быть, резки, но они правдивы. – Сесилия обвела детей суровым взглядом. – Как говорится, suum quique*. Ричард не способен к той жизни, для которой рождены мы все. Так рассудил Господь. Наверное, на то были причины. И кто противится воле Господа…

Ричард метнул на мать взгляд исподлобья – в его глазах мерцало злое пламя – и с ненавистью произнес:

-- Это не Господь, а вы все выдумали, матушка. А я не буду епископом… и вообще не сделаю никогда ничего такого, что бы вам понравилось. Ха! Да я скорее умру, чем сделаю вам приятное!

Даже леди Сесилия была поражена тем, сколько неприязни было в голосе Дика. Из хромого мальчишки вырастал настоящий волчонок, и он начинал показывать зубы. Потрясенная, герцогиня поднесла руку к виску, так, будто у нее закружилась голова.

-- Боже праведный, -- проговорила она негромко, -- что же будет дальше, если этот маленький негодяй уже сейчас таков?

 

* Мореска (букв. «мавританская пляска») – музыкально-танцевальная сценка, символически воспроизводившая борьбу христиан и мавров. Была очень популярна в XV  веке как зрелище.

*Уменьшительная форма от имени Эдуард.

**Cеффолк был сыном фаворита Маргариты Анжуйской, погибшего от руки йоркистов. Йорк пытался привлечь молодого лорда на свою сторону, связав брачными узами со своей дочерью. Позже Сеффолк, несмотря на заключенный брак, вернулся к Ланкастерам.

* Маленькая пушка.

** Томас Невилл, с которым сражался за рыцарское звание юный Эдуард Йорк, был младшим сыном герцога Солсбери и, следовательно, родным братом графа Уорвика.

* Каждому свое (лат.)

 



* Мореска (букв. «мавританская пляска») – музыкально-танцевальная сценка, символически воспроизводившая борьбу христиан и мавров. Была очень популярна в XV  веке как зрелище.

 

*Уменьшительная форма от имени Эдуард.

**Cеффолк был сыном фаворита Маргариты Анжуйской, погибшего от руки йоркистов. Йорк пытался привлечь молодого лорда на свою сторону, связав брачными узами со своей дочерью. Позже Сеффолк, несмотря на заключенный брак, вернулся к Ланкастерам.

* Маленькая пушка.

** Томас Невилл, с которым сражался за рыцарское звание юный Эдуард Йорк, был младшим сыном герцога Солсбери и, следовательно, родным братом графа Уорвика.

* Каждому свое (лат.)


(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script